Пермудский треугольник, Часть 2

Начало публикаций об аномальной зоне в районе Молебки читать здесь.

Если вы подумали, что начало моего повествования о Молебке типичные мемуары, воспоминания стареющего маразматика, то поспешу вас разочаровать. Я так подробно описывал свои приключения после окончания института, чтобы воссоздать атмосферу шестидесятых-семидесятых годов 20-го века и более или менее откровенно передать характер и поступки молодого человека того времени.

 

Пришельцы мемуаров не оставляют

Очень меня одухотворила, скрасила месяцы молебской саги встреча с Сергеем Козьмичом Белявских, председателем сельского совета. Он был истинным краеведом, патриотом Молебки. Он познакомил меня со многими собранными им документами, записанными со слов старожилов воспоминаниями... Мечтал о книге, которую он напишет и издаст с моей помощью.

Что-то мы успели сделать. Но через полтора года я ушел служить. В Молебку не вернулся. Пытались списаться, но... Вскоре Сергея не стало...

Но остались мои какие-то наброски, рассказы жителей, легенды, сказания.

Герои моей повести: беглый кузнец Примака, его дочь Анюта, хитроумный приблудный юродивый Филька. Вокруг них и пойдет рассказ о Молебке, нанизанный на эпоху и ее смутные завихрения. Они самые настоящие пришельцы. Пришли в Молебку из разных мест, по разным причинам. И мы бы ничего не узнали о них, о событиях, которые происходили в далеком таежном селе, если бы не сохранились редкие воспоминания, переданные из поколения в поколения. И конечно, не обошлось без моих домыслов, историй, догадок, без искреннего сочувствия непростым судьбам людским.

Все эти воспоминания, как листочки листопада в летописи древа судеб молебских затворников.

Буйная молебская осень

Буйная молебская осень

Я смотрел в окно на торжества буйной осени.

Красочное зрелище являет собой осенний лес. Строгость форм и буйство красок здесь тесно переплетаются между собой. Иначе как дивом или чудом это и назвать нельзя!

Разноцветные листья клена, алые кисти рябин, пламенеющие багрянцем осины, белые стволы берез среди пожелтевшей листвы - где еще сыщешь в это время года такую красоту!

А подчеркнутая строгость вечно-зеленых елей; раскидистые дубы со стволами, покрытыми тёмной, почти чёрной корой; величавые многометровые сосны с ветвями, утыканными светло-зеленой или пожелтевшей хвоей - всё это придаёт осеннему лесу особое очарование.

Не менее причудливо выглядит в это время года уральский подлесок. С каждым днём всё меньше и меньше листвы остаётся на деревьях. Опадают всё новые и новые листья.

Другое дело - подлесок. То тут, то там на глаза попадаются покрытые сочными, вкусными и полезными плодами кусты шиповника; притягивают к себе взгляд ярко-красные, как бы говорящие "не тронь меня" ягоды жимолости и буро-чёрные редкие ягоды крушины.

И всё это - на фоне переливающейся всеми цветами радуги листвы! Удивительное зрелище! А трава! Присмотритесь к ней как следует. Оказывается, травянистые растения леса поздней осенью так же имеют самые различные формы и оттенки.

Еще немного и все это уйдет в тлен, продолжит свою невидимую жизнь в ином качестве, станет земле и одеялом и удобрением.

Все воспоминания, как листочки листопада в летописи древа судеб молебских затворников.

Наша коллективная память - это не зеленые листики, опадающие по осени. Наша память - это своеобразный гербарий. Именно он хранит годы и годы некогда такие живые, реальные, а ныне, как отпечатки цветков и растений, отпечатки событий, имен, трагедий, драм...

Итак - ...

Гербарий памяти веков...

Гербарий нашей памяти

Гербарий в книге веков

Гербарий в книге веков

Молебка основана в 1779 году как рабочий посёлок при Молебском заводе А. Г. Демидова. После закрытия завода в начале XX века постепенно пришло в упадок. В конце XX века получило известность как одно из мест предполагаемой паранормальной активности.

Но начиналось село куда раньше.

Получило современное название в начале XX века по реке Молёбка, у устья которой расположено село. Название реки, в свою очередь, происходит от молебного камня - места религиозных обрядов древних манси (вогулов), находившегося на берегу выше по течению реки Сылвы. Название самой речки происходит от мансийского "Ялпынгнер", что на русский язык переведено как "Молебный камень" или "Святой камень". От "Молебного камня" и возникло преобразованное "Мелебка", т. е. место для моления. Кочевые оленеводы манси (вогулы), передвигавшиеся в осеннее время на север Урала, издревле останавливались недалеко от устья Молёбки, выше по течению Сылвы, где у камня на высоком берегу реки совершали жертвоприношения своим божествам, чтобы сохранить стадо в зимний период.

Появившиеся позднее на Урале славяне стали называть это место Молебным. В XV веке сюда переселились татары, приняв оседлый образ жизни.

Их потомки, потеряв свое верховодство, или ушли в иные земли или затаились, смирились с нравами норовистых пришельцев. Но мольбу свою языческую особливую сохраняли в камнях особых да закланиях.

Двести лет тому

Начало гербария повести моей

Начало гербария повести моей

Туговодна и вздорна у Медвежьего распадка красавица Сылва. Стремительно несет она свое зыбкое на перекатах тело, приманивает гладкой заводью, обнесенной как пряслом густотычной ивницей. В морщинистом зеркале плеса отражается чернолесье с золотистыми по осени пятнами осинок. Чуть дальше, сразу за Соловьиным островом, в последний раз взбрыкнет река крутой завихренью, чтобы потом многие версты дышать полногрудным степенством. Так, капризная девица, только что зубоскалившая с маменькой о последних деталях своего именинного платья, распушает томное достоинство, едва выйдя к гостям.

Если переплыть реку сразу за кривенцовским подворьем и пойти чахлым прилеском аккурат спиной к старой церквушке, взбоченившейся на крутолобье бугровистого села, непременно придешь к почерневшему то ли от времени, то ли от огня дубу-раскоряке. Равнодушно и печально вглядывается он в извечную суету глазом-дуплом. Не всякая птица, разве сорока-балаболка да опечаленный промахом охотник сапсан опустятся на его морщинистые нагие ветки. Редко, кто из малинковцев рискнет задержать взгляд на старом дубе. И боже упаси потревожить его дремный покой прикосновением: страшное проклятье вернее любой ограды. Из века в век тащит оно свою неизбывную силу, морщиня лбы стариков, волнуя молодежь.

Кто первый срубил жердину на прясло в том, утаянном от бога и людей таежном закутке на берегу бурчливой Сылвы, никто не ведает. Давно, поди, это случилось. Ибо ушлых да беглых каторжных, где само лихо не носило. Когда пришли сюда, спасаясь от гнева молодого Петра бунтовщики-стрельцы, здесь уже было дюжины две изб семейных да окромя бобылей с того. Место уж очень завидное было для несуетной жизни, не стесненной надзорами, подушными, уроками и прочими заковыками неласковой крепостной крестьянской жизни.

На десятки верст по течению и в верх ни деревины отсучкованной, ни птиц-зверья потревоженных. Тишина - звень - звенью. Ночью звездоносной слышно, кажись, как в Вылве дерутся из-за дохлой муляжки раки, обиженные на весь надводный и подводный мир за свою членистоногую судьбу. Да еще изредка заставляли вздрагивать и пужливо бункать сонных тетеревов хвостатые кометы, мерившие бархатный августовский купол своим сатанинским опахалом.

Их потомки, потеряв свое верховодство, или ушли в иные земли или затаились, смирились с нравами норовистых пришельцев. Но мольбу свою языческую особливую сохраняли в камнях особых да закланиях.

Но не только вековой дремучестью блазнил тот уголок первых пришельцев. Уж больно оборотист был правый берег Вылвы: высокий, обрубистый, он неприступным кряжем ссутулился над зеркалом реки. Другой берег - пологий, луговой, травища выстаивалась -телушка спрячется. Там и была верная, наиглавнейшая поскотина поселенцев. Перебирались они на скоротешенных лодчонках - батах на тот берег и накашивали сколь хочешь доброго душистого сена. Споров из-за луговой дележки не было. По утренней зорьке разбродчик вышагивал напрямки по росной траве и промечал след. На глаз. И покуда солнышко с ветром не выпрямляли его, косари спешили обкосить свои наделы-полоски.

Спорно было с землей пахотной. Та, что была вольная, только под картоху и годилась -песка в ней было изрядно было. Бухмень, одним словом. Корчевать поначалу было не с руки. Пока это тяглом обзавелись. Потому та земля, что под зерно шла, была напересчет. Тут уж раздел на умах шел. Шагами или вервью мочальной клинили, полосили... Строго подушно, девок поначалу в семье в счет не брали. Оспаривали всякий отжиленный аршин кормилицы. К земле почтение было великое. Она была и отцом, и матерью, и богом отверженных законом и планидой поселенцев-бедоносцев.

Не весь хлеб, что шел в землю весной, успевал вызреть до осенней непогоды. То дожди частые выпреют корень колоса, то нещадная ранняя голоморозица губила недозревшее жито. Был бы покос, да пришел мороз. Скорбели люди, терпело муку и живность. Избенки обрастали катухами, свинятниками, у берега плескались желтопухие утята, немало удивлявшие пучеглазых лягуш своей беспардонной непоседливостью.

Но главным пропитанием селян были ягоды, грибы, и, конечно, рыба. Когда приходило время брусники, все запасались туесами и уходили на промысел в лес. Собирать бруснику было нелегко. Росла она на березовых и осиновых островьях, кои по болотам разбросаны были. Потому ладились по артелям, запасались веревками и слегами. Но чего здесь было сверх всякой меры - так это малины. Крупная, сочная она, кажись, сама стекала в берестяные, выложенные сухим мхом туеса. "Биркая ягода" - не могли нахвалиться бабы и дети, возвращаясь домой с полными до краев туесами. И село свое вскорости так и стали называть - Малинка.

Рыба круглый год

Рыба круглый год

Впрочем, могли бы малинковцы окрестить свое село и рыбным именем - рыбы в Сылве было пропасть. Костлявая чехонь, нахальные батливые ерши, незаменимые даже в ухе из краснорыбицы. А еще: судаки, лещи, подус, щеклея - все шло в дело, вялилось, коптилось, солилось, морозилось. В глубоких погребах - морозках из мартовского льда рыба хранилась всю зиму до первых дождей. И не было ничего вкусней на столе, чем пирог с рыбой. Особым рыбацким счастьем считалось щуку добыть. Попадались матерые, полутора и двухаршинные. До пуда.

Бывали и праздники в сирой неприютной жизни. Горевать долго не умели, итак нагоревались.

Чуть обустроится новый зашелец, норовит поспасибить добрым людям, кто помог ему за кусок земли зацепиться. Мужик - он что ветла, куда ни ткни, там и корень пустит.

Жизнь у каждого текла, что вода в Сылве: со своими завихрениями, перекатами, затеями и печалинами. Кого соблазнительные призраки земного рая утешали, а кто и думками тяготился неисповеданными...

Читать продолжение - "Пермудский треугольник, Часть 3"

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 4.83 (6 оценок/-ки)

Комментарии  

# RE: Пермудский треугольник, Часть 2agapov48@gmail.com 05.01.2016 19:01
Так все-таки Сылва или Вылва?

Вы не являетесь пока Членом нашего Клуба! И комментировать на сайте Вам пока не положено!